Примечание автора

Не знаю почему, но блог публикует новые сообщения над старыми, несмотря на то, что логическая цепочка таким образом нарушается. Советую ориентироваться по цифрам вначале каждого заголовка. Это своего рода нумерация глав. )

6/ На крыше. Перед грозой.

Ветер. Бьет в лицо. Улыбка, напряженная, смелая, тверже стали губы. Не в первый раз я ночую на крыше. Высотка, стоит на окраине города, обитая железом крыша. Я снова здесь, среди людей. Прижав колени к груди, оперевшись спиной на выступ, я, как Воланд перед грозой, смотрю на Москву. Над городом давно нависли тяжелые низкие тучи, сильными порывами ветер рвет их в клочья и гонит на север, ко мне. Как днища больших кораблей, они стремительно летят надо мной, гонимые штормом и черным прозрачным ветром.

Плащ служит слабым прикрытием от ветра и холода, но почему я подумал об этом, неужели мне есть до этого дело. Бродяга усмехнулся и ласково посмотрел на Айову, так он называл свою собаку. Пес сидел на самом краю кирпичного выступа. Чуть дальше был обрыв, который продолжался девятнадцать этажей и заканчивался асфальтированной улицей и вечерними фонарями. Но пес не смотрел вниз, напряженно и не моргая, он глядел на приближающиеся тучи. Казалось, его стойка была боевая, иногда он скалил свои сжатые зубы и пригибал голову. Он не любил грозы.

Бродяга встал рядом, как пловец перед прыжком вводу, но легко и гибко, он поставил носки своих стертых ботинок над обрывом здания. Чуть согнув колени для равновесия, он пригнул голову как Айова и оскалил свои зубы, взмахнул руками и рассмеялся. Сильный ветер подхватил его одежду и она, взлетев, окутала его как крылья. Он низко пригнулся, как бы готовясь к прыжку, отбросив руки назад, напряженно в радостном безумстве, бесстрашно, раскрыл себя навстречу ветру, как будто ждал подходящего момента для прыжка, сосредоточился над движением ветра над крышей. Ветер затих. Прыжок не удался.

Губы, стянутые в маску бесстрашия, одрябли. В пальцах пробежали мурашки.

Бродяга встал на самом краю, вытянув руки вдоль туловища. Он посмотрел за горизонт, туда, где сумерки мягкой органзой окутывают дома, где зажигаются теплые маленькие огоньки. Небо потемнело, ветер налетал с разных сторон. Дрожь искр пробежала по руке, он вытянул ее, расправив пальцы как крылья, он подставил ладонь навстречу порыву ветра и медленно опустил ее вниз. Тугой воздух прошел между пальцами, и ветер налетел с другой стороны. Бродяга поднял другую руку и волной пропустил энергию ветра через себя. Как в танце его тело ожило, дыханием ритма наполнились легкие, каждая его клетка после сильнейшего напряжения ожила, загорелась. Он двигался в танце на самом краю здания, между небом и пропастью вниз, он не боялся ничего, он чувствовал лишь свое сильное тело и ветер, он дышал и жил сильнее, чем раньше во все эти дни осени.

Сорвалась нога. Соскользнула с кирпича. Он упал на спину, не сразу поняв, что случилось. Его ударило током, сердце остановилась. Безумное счастье захлестнуло все тело, он почти летел. Всего мгновение он видел под собой темную сырую полосы асфальта и желтые лампы включенных фонарей. Почему он вернулся! Был танец, сорвалась нога. Что произошло? Ангел-хранитель обнял или он сумел верно сгруппироваться, и поэтому теперь лежит на спине на холодном железе крыши, а не разбившись на сыром безразличном асфальте.

Над головой медленно плыли темные, теплые тучи. Вечное, святое небо. Бродяга задохнулся. Отвернувшись от глубины обличающего его преступление неба, он повернул голову. Рядом, замерев, сидел Айова. Он казался неживым, его глаза застыли на лице Бродяги, в зубах он держал кусок ткани. Он порвал ему брюки, когда схватил его над пропастью. Бродяга закрыл глаза. Горячей волной его сердце залилось кровью. Живой.

5 /Так начинается мой путь

Я остриг свои волосы. "Полмира в твоих волосах..". Их нет. Нет твоих полмира. Если хотите, я вышлю вам в конверте прядь шелковистых кудрей. Моя же голова свободна. От волос, мыслей, доброго прикосновения Божьей ладони, благословляющей в путь.

Я – страшный человек. Впервые не жалею ни о чем: ни волос, ни людей, что собой преграждают мой путь. Я раздвину вас руками. Не посмотрю в ваши лица. Мой твердый жестокий взгляд наполнит вас страхом и жалким гневом. Слабые души. Смотрите, но не вмешивайтесь. Здесь начинается новый путь. Я пойду по этой дороге один. Здесь я напишу его, своей рукой. Без вас, люди. Мне по силам.

Мне многое нужно сделать. Вы спросите про планы на будущее. Какие планы?

Они для диванных мужей, боящихся смотреть дальше кухни своей супруги. Никаких планов. Только свободный, прямой, пронзительный взгляд. В жизнь. Я хочу жить.

Раньше вы думали за меня, управляли мною достаточно. Натешились. Теперь это моя забота, мой путь. Не плачьте же обо мне, но улыбнитесь во след. Вы останетесь! Своих теплых домах, в уютных мыслях, житейских заботах о работе, детях и корме.

Разве я осуждаю? Разве я говорил это? Вы придумали.

Это ваша жизнь, и я лишь прошу не вмешивайтесь со всем этим двором, соплями и бытовыми дрязгами в мою. Уберите свои вещи с пути, по которому я иду. Пустая, пыльная дорога, на ней нет ничего лишнего, ничего, что задержит мой ход.

Стойте! И не плетитесь за мной. Увидьте мой грозный взгляд стали, останьтесь у своего скарба. Я пойду один.

Там за обочиной заповедный черный лес, там впереди горы, вершины которых держат небо. Там играет музыка, которой вы не слышите. Которой я не напишу, но которая живет во мне стаей птиц. Она укроет меня от ночных холодов, умоет меня по утру, составит компанию в разговоре. Любимая моя женщина, лучший друг в пути и опасный враг на тропе в скалах – звучащая в горах музыка.

Я ухожу сейчас. Вы смотрите мне в спину, вы ждете, чтобы я оглянулся. Я не сделаю этого. Слабые, вы увидите в этом надежду. Ее нет, и ее тень будет томить ваши сердца. Ведь я вернусь. Вернусь рано утром, в холодный туман, бродягой. Разбужу вас.

Но не буду ближе, чем раньше. Темный загар и взгляд, заряжен свободой как оружие, вы будете дрожать от холода, со мной. И я снова уйду в сумерках, вы не заметите.

4/ Андрей Дементьев

Никогда ни о чем не жалейте вдогонку!
Если все, что случилось, нельзя изменить,
Как записку из прошлого, грусть свою скомкав,
С этим прошлым порвите непрочную нить.

Никогда не жалейте о том, что случилось,
Иль о том, что случится не может уже...
Лишь бы озеро вашей души не мутилось,
Да надежды, как птицы парили б в душе.

Не жалейте своей доброты и участья.
Если даже за все вам - усмешка в ответ.
Кто-то в гении выбился, кто-то в начальство...
Не жалейте, что Вам не досталось их бед.

Никогда, никогда ни о чем не жалейте -
Поздно начали вы или рано ушли.
Кто-то пусть гениально играет на флейте,
Но ведь песни берет он из Вашей души.

Никогда, никогда ни о чем не жалейте -
Ни потерянных дней, ни сгоревшей любви...
Пусть другой гениально играет на флейте,
Но еще гениальнее слушали вы!

3/ И бодр и весел, пьян, свободен как всегда

Тонкие пальцы дирижера легко барабанили по поверхности кармана. В нем, за тканью, лежал плеер, и ладонью он легко барабанил по нему, в такт музыки. Ноги несли его вдоль высоток куда-то в темноту. – Ты еще бодр и великодушен как прежде? – спрашивал он вслух. И усмехнувшись отвечал: «И бодр и весел, пьян, свободен как всегда, мой падре…».

Его тень появлялась и исчезала в желтом теплом свете фонарей, его быструю и легкую походку не слышали даже дворовые собаки. Он остался бы незамеченным, если бы не остановился у предмета, который завладел его вниманием. На земле у мусорных баков сидел щенок, грязный, с лохматым хвостом, он деловито грыз угол картонной папки. Из нее высыпались желтые листы, часть была втоптана в грязь жильцами, в тапочках подходивших, чтобы перевернуть свое ведро на эту свалку домашних отходов, другая часть еще находилась в картонной упаковке своей родительницы.

Сама папка не была новой, сейчас покрытая пятнами грязи и слюной, она не была примечательна ничем, и вид ее скорее должен был оттолкнуть случайного прохожего. Но Бродяга остановился. Он знал эту папку. Его рукой, черными чернилами были исписаны эти пожелтевшие листья, осенним ветром сорванные с дерева и разбросанные вокруг мусорного бака. Бродяга стоял. Его молчание стало гнетущим, руки отяжелели. Взгляд, которым он окинул дома, окружавшие мусорные баки, не предвещал ничего хорошего людям. Но и угрозы его свернувших бешенством глаз не принял никто. В темноте горели редкие огни окон еще не спавших хозяев, за их шторами царил теплый домашний вечер, укладывали спать детей, и там, за этими окнами не было места сочувствию этой человеческой боли.

Он подошел. Взял щенка за шкирку и опустил его недалеко от себя. Щенок встряхнул свою шкуру и с лукавым любопытством стал наблюдать за человеком. Бродяга тяжело присел на корточки перед папкой, рядом села на задние лапы собака, и оба с напряжением стали смотреть как легкий городской ветер трепет края бумаги, как будто папка была живая, и оба ждали от нее проявления этой жизни. Первым нарушил молчание пес, он звонко залаял и отряхнувшись стал нюхать край бумаги. Бродяга очнулся. Его взгляд потеплел, он погладил картон, взял папку в руки, и, желая приласкать, тонкими своими пальцами нежно затеребил эти осенние листы бумаги.

Он писал эти строки давно, еще в начале своего пути. Он быстро оглянулся, когда тоска, острая как сталь, ворвалась в его душу. За его плечом стол дом, темные как вход в пещеру зияли окна второго этажа. До боли вспомнившиеся шторы выглядывали серой тканью за стеклом. Бродяга отвернулся. Он вырос здесь.

Значит в доме наводили порядок. Прошло семь лет. С каждым годом он все реже вспоминал это место, до тех пор, пока не забыл, где оно находится. А его ждали здесь? Его помнят здесь? Он снова быстро оглянулся. Долго и пристально он смотрел за стекло, пытаясь взглядом, всем телом войти туда и вновь посмотреть на свою комнату изнутри. Он вспомнил, как написал это: «На улицах города горели вечерние фонари. Тень от ветки дерева, качаемая ветром, скользила в открытое окно по подоконнику и как маятник, возвращалась обратно. Длинные же тени людей, проходящих мимо моего окна, становились короче, когда входили в освещенный желтым светом круг, и на короткий миг, пропадали совсем. Я стоял у окна и слушал тишину этого городского вечера. В моей комнате не горел свет, и, оглянувшись назад, я не смог разглядеть ничего, что стояло в ней. Снова повернувшись к окну, я чувствовал, как смотрят мне в спину холодные глаза глубокой темноты. В этом доме все было привычным с детства, я слышал, как скрипит в коридоре пол, как разговаривают родители на кухне. Я слышал эти звуки как записанные на магнитофонную ленту запись…»

Он просмотрел листы, отделив несколько, положил их сверху. Пробежав глазами, нашел продолжение.

«Я был один. Всё и все были слишком далеко от меня сейчас. Скрестив руки на груди и опустив голову, я размышлял о том, что человек должен быть один, всегда, только так он может творить. Тем более, рядом не должно быть женщины – думал я с раздражением. Они строят столько препятствий, столько ложных историй и словарей, что никому еще не удавалось поговорить с ними напрямую о том, что они думают…» Бродяга усмехнулся. «Может быть, у них и нет никаких мыслей, только о том, как еще запутать пароли и явки в своей, и в мужской, если получится, жизни. Я был раздражен, мы поссорились… На улице стало еще темнее, солнце давно опустилось за горизонт, но сейчас его розовые отсветы на облаках стали темно-синими глубинами ночного неба. Свежий ветер холодил кожу.

И вдруг стало легко и спокойно на душе, все мысли ушли. Легкий лунный свет посеребрил листья клена за окном. А под ним, я замер, легко шла босая девушка в белом летнем платье. Ветер развевал её светлые волосы и ткань на платье. Она казалась неземной в этом вечернем городе. Она улыбнулась мне яркой и смелой улыбкой. Я знал её. Улыбка появилась и на моих губах. Мы смотрели друг на друга, прося прощения за то, что сказали друг другу утром. И мы оба получили прощение...»

Как давно это было. Волнуясь и торопясь, он собрал все листы, что лежали вокруг. Он отряхнул их от грязи. Она помнит меня? Она все еще ждет, как обещала? Она любит?

Бродяга сложил все, что удалось собрать, обратно в картон, завязал потрепанные собакой шнурки. Значит, его помнили здесь все это время, значит, ждали, раз хранили его вещи. А сейчас? Сейчас выбросили на помойку.

Папка была очень дорога. Каждая строчка грела, ложилась легкой сетью на жесткое закаленное в пути сердце. Как ладонь женщины, он прижал бумагу к своей щеке. Полмира в твоих волосах… Любимая... самая моя любимая девочка на свете...

Но правда в том, что ему негде хранить её, нет места. Найдя рукой плеер в кармане, переключил мелодию. Он оставил это место. Положил у мусорного бака папку с пожелтевшими листами. Уходил, склонив голову. И только щенок, виляя лохматым хвостом, побежал за ним следом.

1/ начало. дождь.

Эта история никому не нужна. Может быть она станет интересной, может быть у нее есть будущее. Но мы бы знали это сейчас, если бы были индейцами племени яки. Я не знаю о ее продолжении не больше, чем кто-либо из людей.

Эта история о Бродяге, и он - индеец. И если повезет, вы увидите его таким, такой он есть, даже если он врёт, гневается или ненавидит вас, или улыбка не сходит с его губ… неважно каким вы помнили его.

Эта история началась однажды, и ее начало не зависело от меня ни сколько. Как дождь, который начинается, не спрашивая разрешения, но смывая всю грязь с окон твоего дома. Этот дождь прошел, и я знаю, что скоро он будет снова, когда не знаю, но уверена, что будет. И я могу метаться по улице, среди закрытых домов, но мне не нужно в них. Я хочу понять зачем дождь, когда он пойдет снова и до мельчайших подробностей узнать как он промочит меня, какой он будет. Глупое создание, неужели я не могу ДОВЕРИТЬСЯ этому, отдать душу, взгляд и мысли очистить от всего этого мусора, что успело напридумывать сознание?! Просто отпустить, верить в то, что дождь не принесет ничего плохого, что не может так быть..

Если у меня получится, вы познакомитесь с ним, Бродягой.
Если получится... если снова начнется дождь.

2/ Навстречу бродяге.

Склонив голову, человек шел. Его одежда была запачкана грязью, он не обращал внимания на это. Однако прохожие смотрели ему в след, плевались мужчины, женщины кривились в улыбках: «Посмотрите, какой леший… грязный как черт». Человек шел, по улице длинной и прямой как стрела, он шел посредине тротуара, не обращая внимания ни на кого, и люди ровным потоком обходили его с двух сторон, пары, шедшие навстречу, разъединяли руки, чтобы между собой пропустить этого странного человека.

За его спиной был небольшой мешок, его густая борода привычно лежала на его груди. Когда он поднимал голову, щуря свои глаза, смотрел на небо, его свалявшаяся борода клином торчала в сторону, но когда он опускал голову, ложилась на привычное место. Полы его длинного плаща развивались на ветру, свободные от грязи и людских предрассудков, они придавали его хозяину налет таинственности и скорби его пьянящей свободы. Порыв ветра распахивал ткань перед каким-нибудь прохожим, шедшим на встречу, и он испуганно шарахался в сторону. Кто же был этот человек, если только один полет ткани его одежды был способен распугать всех вокруг?

Он давно не говорил ни с кем, кроме деревьев, он должен был признать, что человеческое общество было ему необходимо порой, когда вечные дороги загоняли душу в тоскливую тюрьму одиночества. Ему не нужно было говорить с людьми, просто пройти рядом, и, даже не поднимая глаз, ощутить их легкий разговор, смех, услышать звонкий крик детей. Эти звуки ломали в нем лед размышлений, его душа, покрытая дорожной пылью свежела, раскрывалась. Ему хотелось теперь говорить с кем-нибудь. Не с теми, кого он видел на улице, но с человеком, способным понять, чтобы не встретить в конце рассказа стену чужих недоверчивых и брезгливых глаз. У него не было друзей среди людей, не с кем было поговорить.

Он вышел из города, когда спускались сумерки. Он шел дальше, самодостаточный, одинокий, но счастливый в своем гордом и свободном странствовании. Он видел то, что не видел никто, он знал о порядке вещей больше любого. Он был почти Бог с собой, но падший. Слишком занят собой, чтобы понять простую истину. Он шел, он жил и был одинок.