3/ И бодр и весел, пьян, свободен как всегда

Тонкие пальцы дирижера легко барабанили по поверхности кармана. В нем, за тканью, лежал плеер, и ладонью он легко барабанил по нему, в такт музыки. Ноги несли его вдоль высоток куда-то в темноту. – Ты еще бодр и великодушен как прежде? – спрашивал он вслух. И усмехнувшись отвечал: «И бодр и весел, пьян, свободен как всегда, мой падре…».

Его тень появлялась и исчезала в желтом теплом свете фонарей, его быструю и легкую походку не слышали даже дворовые собаки. Он остался бы незамеченным, если бы не остановился у предмета, который завладел его вниманием. На земле у мусорных баков сидел щенок, грязный, с лохматым хвостом, он деловито грыз угол картонной папки. Из нее высыпались желтые листы, часть была втоптана в грязь жильцами, в тапочках подходивших, чтобы перевернуть свое ведро на эту свалку домашних отходов, другая часть еще находилась в картонной упаковке своей родительницы.

Сама папка не была новой, сейчас покрытая пятнами грязи и слюной, она не была примечательна ничем, и вид ее скорее должен был оттолкнуть случайного прохожего. Но Бродяга остановился. Он знал эту папку. Его рукой, черными чернилами были исписаны эти пожелтевшие листья, осенним ветром сорванные с дерева и разбросанные вокруг мусорного бака. Бродяга стоял. Его молчание стало гнетущим, руки отяжелели. Взгляд, которым он окинул дома, окружавшие мусорные баки, не предвещал ничего хорошего людям. Но и угрозы его свернувших бешенством глаз не принял никто. В темноте горели редкие огни окон еще не спавших хозяев, за их шторами царил теплый домашний вечер, укладывали спать детей, и там, за этими окнами не было места сочувствию этой человеческой боли.

Он подошел. Взял щенка за шкирку и опустил его недалеко от себя. Щенок встряхнул свою шкуру и с лукавым любопытством стал наблюдать за человеком. Бродяга тяжело присел на корточки перед папкой, рядом села на задние лапы собака, и оба с напряжением стали смотреть как легкий городской ветер трепет края бумаги, как будто папка была живая, и оба ждали от нее проявления этой жизни. Первым нарушил молчание пес, он звонко залаял и отряхнувшись стал нюхать край бумаги. Бродяга очнулся. Его взгляд потеплел, он погладил картон, взял папку в руки, и, желая приласкать, тонкими своими пальцами нежно затеребил эти осенние листы бумаги.

Он писал эти строки давно, еще в начале своего пути. Он быстро оглянулся, когда тоска, острая как сталь, ворвалась в его душу. За его плечом стол дом, темные как вход в пещеру зияли окна второго этажа. До боли вспомнившиеся шторы выглядывали серой тканью за стеклом. Бродяга отвернулся. Он вырос здесь.

Значит в доме наводили порядок. Прошло семь лет. С каждым годом он все реже вспоминал это место, до тех пор, пока не забыл, где оно находится. А его ждали здесь? Его помнят здесь? Он снова быстро оглянулся. Долго и пристально он смотрел за стекло, пытаясь взглядом, всем телом войти туда и вновь посмотреть на свою комнату изнутри. Он вспомнил, как написал это: «На улицах города горели вечерние фонари. Тень от ветки дерева, качаемая ветром, скользила в открытое окно по подоконнику и как маятник, возвращалась обратно. Длинные же тени людей, проходящих мимо моего окна, становились короче, когда входили в освещенный желтым светом круг, и на короткий миг, пропадали совсем. Я стоял у окна и слушал тишину этого городского вечера. В моей комнате не горел свет, и, оглянувшись назад, я не смог разглядеть ничего, что стояло в ней. Снова повернувшись к окну, я чувствовал, как смотрят мне в спину холодные глаза глубокой темноты. В этом доме все было привычным с детства, я слышал, как скрипит в коридоре пол, как разговаривают родители на кухне. Я слышал эти звуки как записанные на магнитофонную ленту запись…»

Он просмотрел листы, отделив несколько, положил их сверху. Пробежав глазами, нашел продолжение.

«Я был один. Всё и все были слишком далеко от меня сейчас. Скрестив руки на груди и опустив голову, я размышлял о том, что человек должен быть один, всегда, только так он может творить. Тем более, рядом не должно быть женщины – думал я с раздражением. Они строят столько препятствий, столько ложных историй и словарей, что никому еще не удавалось поговорить с ними напрямую о том, что они думают…» Бродяга усмехнулся. «Может быть, у них и нет никаких мыслей, только о том, как еще запутать пароли и явки в своей, и в мужской, если получится, жизни. Я был раздражен, мы поссорились… На улице стало еще темнее, солнце давно опустилось за горизонт, но сейчас его розовые отсветы на облаках стали темно-синими глубинами ночного неба. Свежий ветер холодил кожу.

И вдруг стало легко и спокойно на душе, все мысли ушли. Легкий лунный свет посеребрил листья клена за окном. А под ним, я замер, легко шла босая девушка в белом летнем платье. Ветер развевал её светлые волосы и ткань на платье. Она казалась неземной в этом вечернем городе. Она улыбнулась мне яркой и смелой улыбкой. Я знал её. Улыбка появилась и на моих губах. Мы смотрели друг на друга, прося прощения за то, что сказали друг другу утром. И мы оба получили прощение...»

Как давно это было. Волнуясь и торопясь, он собрал все листы, что лежали вокруг. Он отряхнул их от грязи. Она помнит меня? Она все еще ждет, как обещала? Она любит?

Бродяга сложил все, что удалось собрать, обратно в картон, завязал потрепанные собакой шнурки. Значит, его помнили здесь все это время, значит, ждали, раз хранили его вещи. А сейчас? Сейчас выбросили на помойку.

Папка была очень дорога. Каждая строчка грела, ложилась легкой сетью на жесткое закаленное в пути сердце. Как ладонь женщины, он прижал бумагу к своей щеке. Полмира в твоих волосах… Любимая... самая моя любимая девочка на свете...

Но правда в том, что ему негде хранить её, нет места. Найдя рукой плеер в кармане, переключил мелодию. Он оставил это место. Положил у мусорного бака папку с пожелтевшими листами. Уходил, склонив голову. И только щенок, виляя лохматым хвостом, побежал за ним следом.